Неточные совпадения
Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь
дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от
короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы.
Дня через два Елена показала ему карикатуру, грубо сделанную пером: в квадрате из сабель и штыков — бомба с лицом Пуанкаре, по углам квадрата, вверху — рубль с полустертым лицом Николая Романова, кабанья голова
короля Англии, внизу —
короли Бельгии и Румынии и подпись «Точка в квадрате», сиречь по-французски — Пуанкаре.
— Ну, — чего там годить? Даже — досадно. У каждой нации есть царь,
король, своя земля, отечество… Ты в солдатах служил? присягу знаешь? А я — служил. С японцами воевать ездил, — опоздал, на мое счастье, воевать-то. Вот кабы все люди евреи были, у кого нет земли-отечества, тогда — другое
дело. Люди, милый человек, по земле ходят, она их за ноги держит, от своей земли не уйдешь.
Говорят, жители не показывались нам более потому, что перед нашим приездом умерла вдовствующая королева, мать регента, управляющего островами вместо малолетнего
короля. По этому случаю наложен траур на пятьдесят
дней. Мы видели многих в белых травяных халатах. Известно, что белый цвет — траурный на Востоке.
Они назвали залив, где мы стояли, по имени, также и все его берега, мысы, острова, деревни, сказали даже, что здесь родина их нынешнего
короля; еще объявили, что южнее от них, на
день езды, есть место, мимо которого мы уже прошли, большое и торговое, куда свозятся товары в государстве.
Как получил Иван жалованье от
короля, в тот же
день разделил все поровну между собою и Петром.
«Ну, думает, ведьма подтасовала; теперь я сам буду сдавать». Сдал. Засветил козыря. Поглядел на карты: масть хоть куда, козыри есть. И сначала
дело шло как нельзя лучше; только ведьма — пятерик с
королями! У деда на руках одни козыри; не думая, не гадая долго, хвать
королей по усам всех козырями.
Отец мой строго взглянул на меня и замял разговор. Граф геройски поправил
дело, он сказал, обращаясь к моему отцу, что «ему нравятся такие патриотические чувства». Отцу моему они не понравились, и он мне задал после его отъезда страшную гонку. «Вот что значит говорить очертя голову обо всем, чего ты не понимаешь и не можешь понять; граф из верности своему
королю служил нашему императору». Действительно, я этого не понимал.
Накануне отъезда, часа в два, я сидел у него, когда пришли сказать, что в приемной уже тесно. В этот
день представлялись ему члены парламента с семействами и разная nobility и gentry, [знать и дворянство (англ.).] всего, по «Теймсу», до двух тысяч человек, — это было grande levee, [большое вставание (фр.).] царский выход, да еще такой, что не только
король виртембергский, но и прусский вряд натянет ли без профессоров и унтер-офицеров.
Этот урок стоил всяких субжонктивов; [сослагательных наклонений (фр.).] для меня было довольно: ясное
дело, что поделом казнили
короля.
За мной, на некотором расстоянии, шли министр иностранных
дел Бевен и фельдмаршал Уэвелль, бывший вице-король Индии, которые получили докторат права honoris causa.
Он меня ввел в свое типичное семейство, где все дышало патриархальной степенностью, и каждый
день в известные часы водил меня по городу, рассказывая мне все время местные анекдоты, восходившие до эпохи, когда знаменитая Лола Монтес, сделавшись возлюбленной
короля Людовика I, скандализовала мюнхенцев своими выходками фаворитки.
Ко мне никто оттуда не обращался. Но у"Искры"остался против меня зуб, что и сказалось позднее в нападках на меня, особенно в сатирических стихах Д.Минаева. Личных столкновений с Курочкиным я не имел и не был с ним знаком до возвращения моего из-за границы, уже в 1871 году. Тогда"Искра"уже еле дотягивала свои
дни. Раньше из Парижа я сделался ее сотрудником под псевдонимом"Экс-король Вейдавут".
Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по
делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских
королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с брильянтовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево.
Призадумался честной купец и, подумав мало ли, много ли времени, говорит ей таковые слова: «Хорошо, дочь моя милая, хорошая и пригожая, достану я тебе таковой хрустальный тувалет; а и есть он у дочери
короля персидского, молодой королевишны, красоты несказанной, неописанной и негаданной: и схоронен тот тувалет в терему каменном, высокиим, и стоит он на горе каменной, вышина той горы в триста сажен, за семью дверьми железными, за семью замками немецкими, и ведут к тому терему ступеней три тысячи, и на каждой ступени стоит по воину персидскому и
день и ночь, с саблею наголо булатного, и ключи от тех дверей железныих носит королевишна на поясе.
Мазурка затянулась часов до четырех, так что хозяин, севший после губернатора играть в пикет с сенаторским правителем
дел и сыгравший с ним несколько
королей, нашел наконец нужным выйти в залу и, махнув музыкантам, чтобы они перестали играть, пригласил гостей к давно уже накрытому ужину в столовой, гостиной и кабинете.
День 17 июля во 2-й роте обошелся без убийств и особенных происшествий, но поселяне этой роты большою толпою отправились за Волхов в соседний округ
короля прусского и прежде всего возмутили резервную роту этого полка, а затем и весь полк.
— Во Франции так называемые les tribunaux ordinaires [обыкновенные суды (франц.).] были весьма независимы:
король не мог ни сменять, ни награждать, ни перемещать даже судей; но зато явился особенный суд, le tribunal exceptionnel [суд для рассмотрения
дел, изъятых из общего судопроизводства (франц.).], в который мало-помалу перенесли все казенные и общественные
дела, а затем стали переносить и
дела частных лиц.
— Бога ради, — кричал Вихров
королю, — помните, что Клавдий — не пошлый человек, и хоть у переводчика есть это немножко в тоне его речи, но вы выражайтесь как можно величественнее! — И председатель казенной палаты начал в самом
деле произносить величественно.
Перед наступлением первой репетиции он беспрестанно ездил ко всем участвующим и долго им толковал, что если уж играть что-либо на благородных спектаклях, так непременно надо что-нибудь большое и умное, так что все невольно прибодрились и начали думать, что они в самом
деле делают что-то умное и большое; даже председатель казенной палаты не с таким грустным видом сидел и учил роль
короля Клавдия; молодежь же стала меньше насмешничать.
Если какой-нибудь господин был довольно силен, он подавал прошение
королю, и тот передавал
дело его в административный суд, — вот вам и несменяемость судей!
Накануне совершения покушения Княжевич начал чистить старый револьвер, делать патроны и на следующий
день произвел бутафорское покушение на
короля. Милан организовал покушение, которое ему было необходимо как предлог для уничтожения радикалов. Когда кто-то из собравшихся предложил выразить сочувствие «
королю Милану», я в резких выражениях отказался от звания председателя, и собрание скомкалось.
На третий
день раздавались награды лично
королем, и когда первым было объявлено мое имя, имя русского, — а к русским тогда благоволили, — весь цирк, где происходило заседание, как один человек встал, и грянули «ура» и «живио».
Многое еще рассказывал Морозов про
дела государственные, про нападения крымцев на рязанские земли, расспрашивал Серебряного о литовской войне и горько осуждал Курбского за бегство его к
королю. Князь отвечал подробно на все вопросы и наконец рассказал про схватку свою с опричниками в деревне Медведевке, про ссору с ними в Москве и про встречу с юродивым, не решившись, впрочем, упомянуть о темных словах последнего.
На ванне
короля Чинг-Чанга были вырезаны такие слова: «Каждый
день возобновляй себя совершенно; делай это сначала и опять сначала».
Книги сделали меня неуязвимым для многого: зная, как любят и страдают, нельзя идти в публичный дом; копеечный развратишко возбуждал отвращение к нему и жалость к людям, которым он был сладок. Рокамболь учил меня быть стойким, но поддаваться силе обстоятельств, герои Дюма внушали желание отдать себя какому-то важному, великому
делу. Любимым героем моим был веселый
король Генрих IV, мне казалось, что именно о нем говорит славная песня Беранже...
Капитан между тем сказал уже приветствие его величеству, и
король, крепко пожав руку капитана, довольно правильным английским языком выразил удовольствие, что видит в своих владениях военное судно далекой могущественной державы, обещал на другой же
день посетить вместе с королевой «Коршун» и пригласил вечером обедать к себе капитана и трех офицеров.
Король и его спутники в лице Володи еще раз поблагодарили русских офицеров за прием, а королева дала ему еще розу, вторую в этот
день. Затем они уселись в дожидавшиеся их коляски и скрылись в одной из аллей, а Ашанин вернулся на корвет в несколько мечтательном настроении.
— Передайте цесаревне, что я от имени
короля заявляю ей, что Франция сумеет поддержать ее в великом
деле. Пусть она располагает мной, пусть располагают мной и люди ее партии, но мне все же необходимо снестись по этому поводу с моим правительством, так как посланник, не имеющий инструкции, все равно что незаведенные часы.
Тем скорее она поспешит вознаградить за упущенное, если
дела примут счастливый оборот; ни о чем тогда не будет заботиться сильнее, как о том, чтобы всю свою жизнь представлять доказательства своей благодарности
королю.
Действительно,
день спустя после переворота и раньше, чем иностранные дворы были официально извещены об этом событии, императрица написала французскому
королю.
Ничего особенного не вышло из этих разговоров. Апраксин дал клятвенное заявление, что он никаких обещаний молодому двору не давал и никаких внушений в пользу
короля прусского от него не получал. На этом
дело остановилось.
Французский двор колебался вступить на тот путь, который указывал ему решительный и предприимчивый де ла Шетарди. Вмешаться тайным образом в домашние распри посторонней державы, дать деньги для составления заговора против существующего правительства и сделать французского
короля сообщником этого заговора — казалось
делом очень рискованным. Получив первое предложение своего посланника, версальский кабинет попросил время на размышление.
Но мало-помалу желание устранить в Петербурге немецкое влияние и заменить его французским взяло верх над всеми прочими соображениями, тем более что в XVIII веке государства не придерживались еще современного принципа невмешательства в чужие
дела. Французское правительство поэтому пришло само к тому убеждению, что это
дело вполне заслуживает внимания
короля и что не следует огорчать принцессу Елизавету отказом.
Не мнишь ли ты, что я тебя боюсь?
Что более поверят польской
деве,
Чем русскому царевичу? — Но знай,
Что ни
король, ни папа, ни вельможи
Не думают о правде слов моих.
Димитрий я иль нет — что им за
дело?
Но я предлог раздоров и войны.
Им это лишь и нужно, и тебя,
Мятежница! поверь, молчать заставят.
Прощай.
Мольер. О
король! (Лагранжу.) Мне пятьсот ливров, а остальное
раздели поровну между актерами театра и раздай на руки.
Шаррон (Муаррону). Ты, друг, проведешь
день или два в помещении, где к тебе будут хорошо относиться и кормить, а потом ты поедешь со мной к
королю.
…
День. Приемная
короля. Людовик, в темном кафтане с золотом, — у стола. Перед ним — темный и измученный Шаррон. На полу сидит Справедливый сапожник — чинит башмак.
Объявляю вам решение по
делу о вашей женитьбе: запрещаю вам появляться при дворе, запрещаю играть «Тартюфа». Только с тем, чтобы ваша труппа не умерла с голоду, разрешаю играть в Пале-Рояле ваши смешные комедии, но ничего более… И с этого
дня бойтесь напомнить мне о себе! Лишаю вас покровительства
короля.
Людовик. Архиепископ, выпустите монаха через три
дня, но внушите ему, что, разговаривая с
королем Франции, нельзя произносить слово «требует».
Одноглазый. Готово
дело. Больше я вас не оскорбляю. (Зловеще-весело.) Суди меня Бог, великий
король! Принимай, сырая Бастилия! (Лагранжу.) Вы, сударь, будете свидетелем. (Мольеру.) Отдайте ему распоряжения насчет имущества. (Вынимает шпагу, пробует конец.) Нет распоряжений? (Кричит негромко и протяжно.) Помолись! (Крестит воздух шпагой.)
Но на самом
деле русский двор требовал от шведского
короля объяснений, зачем Дальберг не оказал должных почестей царю московскому, бывшему в великом посольстве.
Обед в этот
день был в Помпейском зале; кроме меньших сыновей, Николая и Михаила, были приглашены: барон Ливен, граф Ржевусский, Долгорукий, прусский посланник и флигель-адъютант прусского
короля.
Замечу здесь мимоходом, что вследствие мечтательности и долгой отвычки свобода казалась у нас в остроге как-то свободнее настоящей свободы, то есть той, которая есть в самом
деле, в действительности. Арестанты преувеличивали понятие о действительной свободе, и это так естественно, так свойственно всякому арестанту. Какой-нибудь оборванный офицерский денщик считался у нас чуть не
королем, чуть не идеалом свободного человека сравнительно с арестантами, оттого что он ходил небритый, без кандалов и без конвоя.
Но в это время на престол вступил император Петр III, безграничный, экзальтированный поклонник и почитатель гения прусского
короля. Петр III прекратил бесполезную и кровопролитную войну и заключил уже союз с Фридрихом II против Австрии, но внезапная смерть императора дала новый поворот
делам.
— Я почту тот
день счастливым, — сказал он
королю, — когда пролью последние капли крови, способствуя вам взойти на престол ваших знаменитых предков.
Наконец был подписан между Австрией, Пруссией и Россией договор о первом
разделе Польши. В нее вступили два русские корпуса, один из них, из Эльмпта, остановился в Литве. Суворов был переведен в этот корпус и в октябре выступил с ним для следования в Финляндию, так как в шведском
короле предполагались враждебные замыслы по отношению к России. Об этой цели движения корпуса Суворов не знал во время похода. Он узнал об этом лишь в Петербурге, из уст самой императрицы.
Александр Васильевич пробыл в Польше до конца 1795 года, когда последовал окончательный
раздел королевства, расстроенного внутренней смутой.
Король отрекся от престола. По
разделу России достались: Вильно, Гродно, остальная часть Волыни, Семигалия, Троки, Новогрудск, Брест и Холм с уездами. Пространство приобретенной земли составляло 2183 квадратных мили, с 1 176 590 жителями.
— И, государь милостивый! — подхватил земский. — Можно б, кажется, поклониться
королю польскому Смоленском. Не важное
дело один городишко! Для такой радости не только от Смоленска, но даже от пол-Москвы можно отступиться.
— От пана Гонсевского? А, это другое
дело! Милости просим! Я тотчас доложу боярину. Дозволь только спросить: при тебе, что ль, получили известие в Москве о славной победе
короля польского?